Охотник за светом
20 февраля 2026 года исполняется 65 лет со дня рождения интересного человека, писателя и журналиста с очень конкретными взглядами на жизнь, для кого-то и своеобразного чудака – Олега Николаевича ЕРМАКОВА. В литературу постоянно вливаются всё новые и новые авторы-смоляне, обогащая российскую и мировую кладовую художественных произведений своими творениями и продвигая местную поэтическую и прозаическую школы. Одним из них и является Олег Николаевич.
Жизненный и творческий путь
Он родился в Смоленске. Любовь к родному городу проявилась впоследствии в нередком упоминании его улиц, домов и скверов в произведениях писателя. Смоленск для Ермакова является частью близкого душе региона, «лучшего места Среднерусской равнины» – Смоленщины, по которой он путешествовал, наблюдая в своих походах жизнь людей и зверей. Часто он не называет напрямую город своим именем, переиначивает на Глинск, а Тёмкино у него становится Потёмкином. Чисто городской житель, он страстно любит природу и русскую деревню, которую, собственно, и считает Русью.
Добрая, романтичная натура, любовь к живому стали проявляться у Олега с детства. У мальчика был домашний кролик – он его выменял на ёжика, пойманного в городском парке, и тем самым спас две живые души. В школе парню повезло с учителем русского языка и литературы – это был Борис Григорьевич Степанов. Девятиклассник Ермаков написал рассказ «Первая охота» – в нём шла речь о домашнем лосе, застреленном приезжими городскими охотниками, – и отправил его в журнал «Юный натуралист». К сожалению, произведение юного автора не опубликовали…
В 1978 году, сразу по окончании средней школы, романтик Олег Ермаков вместе с другом отправился в Баргузинский заповедник и стал работать лесником. Здесь он снова обратился к «увлекательному занятию» и написал повесть «Первый снег» – для молодого человека всё было в первый раз… Год работы в заповеднике обогатил литературу тремя произведениями, написанными Ермаковым позднее, а ему самому принёс встречу с зеленоглазой шатенкой Ниной родом из Колокольни Гагаринского района, ставшей его женой. В 1979–1980 годах молодые люди работали в Алтайском и Байкальском заповедниках, затем вернулись на Смоленщину. Вначале обосновались на родине Нины, где Олег устроился корреспондентом в районную газету «Красное знамя», затем перебрались в Смоленск.
В 1981 году Олега Ермакова призвали в армию – попал в Афганистан, был рядовым солдатом в артиллерийских войсках. Здесь, в горячей точке, он постоянно вёл дневники, делал заметки и… советовал сослуживцам потом на гражданке искать книгу «Запах пыли» о непростых двух годах службы.
После армии Ермаков работал корреспондентом в смоленской молодёжной газете «Смена» (1983–1985), а затем сотрудником, а заодно и сторожем гидрометеоцентра (1985–1989). Был в судьбе будущего писателя короткий период обучения в Смоленском пединституте: «На истфаке я учился 1,5 года или чуть больше, на истории партии завис, подумал-подумал и решил, что всё необходимое смогу узнать и сам. Дух аудиторий мне нравится до сих пор; по вечерам на занятиях слышна была колокольня Успенского собора. Да, надо было покорпеть».
При содействии нынешнего советника-эксперта министерства культуры и туризма Смоленской области Н.В. Деверилиной, работавшей тогда редактором многотиражки электролампового завода, произведение Олега Ермакова было опубликовано в этой газете в рамках конкурса «Моя родина – СССР».
В 1987 году в рубрике «Новые имена» журнала «Октябрь» был напечатан его первый военный рассказ «Просто была осень…». В 1989 году Олег Ермаков широкой уверенной поступью шагнул в большую литературу: в журнале «Знамя» были опубликованы его «Афганские рассказы», в 1992 году там же вышел роман «Знак зверя», литературные труды Олега Ермакова стали появляться на страницах журналов «Литературная Россия», «Новый мир», «Нева» и многих других. В первых своих произведениях Ермаков пишет о войне, смерти, потерянном поколении, о драматическом возвращении солдат в жизнь.
Первоначально роману «Знак зверя» автор дал имя «Заклинание против вепря», но после редактирования сменил название. Ермаков хотел, чтобы роман стал заклинанием против вепря – войны. В 1994 году в смоленском издательстве «Русич» (по решению и на средства Смоленского областного департамента культуры) вышла книга «Знак зверя», в которую помимо романа поместили военные рассказы громко заявившего о себе молодого автора. Роман получил много хороших откликов, его называли лучшим, самым глубоким, что написано об афганской войне, а в писателе Олеге Николаевиче Ермакове увидели «одну из ярчайших молодых фигур русской литературы». К военной теме позднее автор возвращался не раз: «Последний рассказ о войне» (1994), «Возвращение в Кандагар» (2004), «Арифметика войны» (2009–2010).
Своё мироощущение, которое выражается не просто в любви, а в единении с природой, О.Н. Ермаков описал в произведениях, навеянных годами работы в заповедниках, путешествиями и походами: «С той стороны дерева», «Песнь тунгуса», «Вокруг света», «Свирель Вселенной». К «мирной» философско-лирической прозе Ермакова можно отнести романы «Холст», «Радуга и Вереск», повесть «Вариации», рассказы. В 1993 году родному Смоленску О.Н. Ермаков посвятил повесть «Фрески города Гороухщи» (и это не единственное произведение о Смоленске). В 2010 году он начал печататься в новом для себя жанре дневниковых записок. В альманахе Смоленского отделения Союза российских писателей «Под часами» был опубликован цикл под названием «А, Мотылёк?..».
В своих произведениях, в том числе и военных, автор неоднократно затрагивает тему любви – в этом случае он проявляет себя романтическим философом: «Была осень, туманы обволакивали сад по утрам, шли дожди, и молчали птицы. Люди, деревья, собаки и немые птицы ждали – со дня на день должен был выпасть первый снег. А женщина ждала мужчину». Точная образность в описании внешности заставляет сочувствовать герою: «Сереющую кожу лица порвали морщины, на виске вспучилась жила, под глазами расплылись тёмные полукружья, – женщина с обезьяньим лицом вскрыла конверт».
Внутренним зрением Ермаков умеет видеть «нутро» человека и зверя. Умеет он видеть и примечать и красоту окружающего мира, а запечатлеть её помогает ещё одна страсть – фотография.
Олег Николаевич с 1989 года – член Союза писателей РСФСР, с 1992 года – Союза российских писателей, с 1995 года – член Русского ПЕН-центра, с 2011 года входит в состав Первого жюри Международной премии имени О. Генри «Дары волхвов» (Нью-Йорк). Его произведения переведены на многие языки мира. Он – лауреат различных литературных премий, в том числе «Ясная Поляна», имени А.Т. Твардовского.
Интервью с Олегом Ермаковым
Накануне юбилея удалось пообщаться с Олегом Николаевичем, и он очень обстоятельно ответил на вопросы.
– Расскажите, пожалуйста, о своих родителях…
– Родители мои, Зинаида Павловна и Николай Петрович, были детьми крестьян Каспли и Барщевщины, и я им и всей родне касплянской и барщевской посвятил книги трилогии «Лес трёх рек» (к изданию готовится третья книга – «Предчувствие сказки»). Мать была медсестрой, отец – военным. Она чудесно пела, он занимательно рассказывал всякие деревенские истории – мы, трое сыновей, заслушивались. Из песен матери мне особенно запомнилась на стихи Некрасова: «Меж высоких хлебов затерялося / Небогатое наше село». Мне очень нравилась эта песня. Но в детстве я воспринимал только красоту этой песни, стихов, а вовсе не трагический её смысл. Каково же было мое удивление, когда узнал название этой песни – «Похороны». А мне-то казалось… Какое-то село далёкое под облаками и летней синевой, плавные холмы и море колосьев, огромных. Птицы. И ведь слышал же, что «птичка божья на гроб опускалася», а совершенно не обращал внимания, куда это она «опускалася». Главное, что «да высокая рожь колыхалася, да пестрели в долине цветы». На родине матери, в Каспле, у озера и на речке, я провёл в детстве чудесное лето неподалёку от пустой разваливающейся Казанской церкви.
Начинал я с рассказов – они понравились Григорию Яковлевичу Бакланову, Сергею Павловичу Залыгину. И в этой удаче «виновен» в первую очередь мой отец. Он был виртуозным рассказчиком. За дружеским столом он царил. Все его рассказы были о деревне Барщевщине, что рядом с тенишевскими местами. Отец бегал зимой на лыжах во Флёновскую школу учиться. Он был упорен. Соорудил в саду турник, притащил кусок рельса вместо штанги – как бы сейчас сказали, «качался» вовсю. А как иначе, если у него три сестры? И в Знаменке на танцах кто-то Любочку обидел. Кепку на брови, кулаки в карманы – и шагай разбираться. Барщевщина стоит на горке, вечный ветер создаёт особую атмосферу, тополя стонут и поют, стёкла дребезжат. В окошко глянешь – а вон далеко сказочная луковка храма Святого Духа, что расписывал Рерих. Точно, видна, свидетельствую. А через избу живёт родная тётка Варя, певунья; её приезжали записывать из Смоленска. Как запоёт про Ваньку-ключника, злого разлучника, про княгиню, про карету, что «коло церквы стояла», так и заходит ходуном фантазия, будто на дрожжах. Правда, рассказы отца были не сказочными, это скорее жанр быличек. Ну, ясно, он слегка преувеличивал, подбавлял перцу и огонька, какой же рассказ без этого. Рассказывал о войне, о немцах, что жили в их избе. В новом романе «Предчувствие сказки» всё это есть. Ещё и мой прадед Ефим, награждённый Георгиевским крестом в Первую мировую.
– Вспомним школьные годы. Кого из учителей вспоминаете чаще?
– Учился я в средней школе № 26 Смоленска. Вспоминаю эти годы с благодарностью. Особенная школа, с историей, через десять лет ей исполнится сто лет. Все учителя там были, что говорится, азартные. И у всякого ученика свои воспоминания и свои фавориты. Ну а мне особенно радостно думать и говорить о Елене Даниловне Погуляевой, Борисе Григорьевиче Степанове и Валерии Ивановиче Нефёдове. Елена Даниловна – учитель географии, а я – человек географический, и этим всё сказано. Но надо добавить, что первая моя публикация – в многотиражке лампового завода – состоялась только благодаря ей. Это была заметка семнадцатилетнего рабочего лесного отдела «В сердце заповедной земли». Елене Даниловне я посвятил первую книгу «Круга ветра». Она и сейчас даёт мне добрые советы, присылает различную информацию. Смоленск я «вижу» во многом благодаря ей. Борис Григорьевич вёл у нас литературу и русский язык, это были всегда яркие представления. О нём я писал в книгах «Синтаксис глубинной жизни», «Телевизор снов, или Разговоры со щеглом», а ещё у меня есть заметка о сне, которая так и называется «Степанов». Валерий Иванович вёл физкультуру. Замечательный, добрый, душевный человек.
– Вы учились в СГПИ (ныне СмолГУ). Не окончили обучение. Поняли, что не ваше?
– Учился я заочно. На втором курсе срезался на истории КПСС. Можно было бы пересдать, но я совершенно равнодушен был к политике, а в историческом разрезе КПСС ещё не воспринимал. И, всё взвесив, решил уйти в свободное плавание, как говорится. Без партии.
– Вы городской житель. Как получилось, что стали лесником?
– С детства мечтал быть моряком или лесником. После девятого класса чуть не уехал в мореходку в Лиепае. Мой родной дядя Коля был моряком: окончил арктическое училище, ходил на ледоколах, плавал по морям и океанам, написал пособие для техников морских. Он как раз в Лиепае начальную мореходку оканчивал. Правда, подогревали меня больше романы Стивенсона да Сабатини, про пиратов. Ну а в лесную жизнь звали… Ох, кто только не зазывал. В.К. Арсеньев, М.М. Пришвин, Н.М. Пржевальский, Г.А. Федосеев, А.С. Онегов – его книгой «Я живу в заонежской тайге» мы зачитывались с Мишкой Малаховым (сейчас он директор Смоленского детско-юношеского центра туризма, краеведения и спорта). Лет двадцать с лишним назад мне в соцсетях ответил сам Онегов. В общем, в последний момент передумал уезжать я в Лиепаю и через год отправился на Байкал, в Баргузинский заповедник, вместе с Генкой Тереховым, товарищем по турклубу «Гамаюн», чьим создателем и руководителем много лет был Владимир Иванович Грушенко (ему я посвящаю книгу цикла «Лес трёх рек», написанную только что, «Предчувствие сказки»). Почему Байкал? Потому что это море, а вокруг – тайга. Всё сошлось. И, как в сказке, оттуда я вернулся с женой. Именно за сужеными и отправлялись ведь герои сказок. А ещё привёз и таёжный дневник. Лесную жизнь веду и сейчас, когда вырываюсь из города, сплавляюсь на байдарке по рекам, хожу в Местность с женой, это окрестности хутора Твардовского. Собираем там малину, грибы, живём в палатке у родников.
– Из лесничества – в журналистику. Несколько неожиданный виток биографии. Как так получилось?
– Но первая публикация и была в газете. Так что всё было предрешено. Я испытал ни с чем не сравнимое воодушевление при виде своего напечатанного слова. Да и потом вот что, журналы-то не спешили публиковать мои опусы, например, повесть «Первый снег», написанную в заповедном посёлке Давша. А в газете – вот, уже появилась заметка, она и сейчас у меня. Вырезка, которая выпала на Байкале из конверта от Елены Даниловны из Смоленска. Я был счастлив. Чувствовал себя нобелевским лауреатом. Хотелось испытывать это чувство снова и снова. Первая моя газета – «Красное знамя» в Гагарине, потом была «Смена» Михаила Ивановича Великанова в Смоленске. Большого сердца был человек. Получить квартиру в Смоленске помог. «Афганцам»-то наобещали с три короба, а как пришло время отвечать делом, начались задержки и неурядицы, ну, как обычно у нас. Без него я бы, наверное, до сих пор ютился в общаге. В семейной общаге на Шевченко.
– Журналистика – одно, а писать длинные романы с большой долей фантазии – другое. Когда и как пришла тяга к писательскому труду?
– До журналистики и пришла. А точнее – в школе. Помню, как-то на уроке химии начал рисовать каких-то бородатых мужиков у костра, читал тогда Джека Лондона, и вдруг подпись под рисунком стала расширяться и превращаться в какую-то историю. Ну, я её не помню уже. Да и была она коротенькой. А самый первый рассказ написал, кажется, в девятом классе, назывался «Первая охота». Сюжет помню до сих пор. Отец с сыном и другими товарищами едут на охоту, останавливаются в доме лесника, наутро отправляются на охоту и убивают лося; но лесник, увидев лося, темнеет, дочка его с рыданиями убегает – лось тот был ручной. Заканчивается всё очень мрачно: у дороги охотнички ожидают машину, рядом тюки, побагровевшие от крови. Лосиной… Всё-таки это был не триллер. Рассказ был отправлен в журнал «Юный натуралист». Ответ, конечно, пришёл отрицательный. Моя первая охота была неудачной. Но я не унывал. И ещё долго отправлял рассказы в различные журналы, пока в конце 1987 года афганский рассказ «Просто была осень» не опубликовал толстый журнал «Октябрь». Но ждать новых публикаций пришлось снова долго, мучительно долго, скажу я вам, до 1989-го – целый год. Зато «Знамя» Бакланова опубликовало сразу несколько рассказов.
– Основные темы вашего творчества – история, природа, война. Если вдуматься, это «три кита» существования человечества. Вы согласны?
– Да, но надо добавить четвёртое – морское и воздушное, земное и, наверное, космическое… – э-э, в общем, феномен любви. Критики как-то не замечают этого. Но уже в первых афганских рассказах девушки и женщины ждут своих ребят «из-за речки». Или вот последний роман «Круг ветра» рассказывает о китайском монахе седьмого века Сюань-цзане, о ребятах-переводчиках. Критик написал, что в романе отсутствует любовная линия. Ну как же? Девушку там так и зовут – Люба, и она лучится сутью своего имени: любит главного героя – лейтенанта-переводчика, подорванного в афганском Газни и впавшего в кому. А зороастрийский странник ищет свою возлюбленную в седьмом веке, приходит в буддийский монастырь в Газни. Я понимаю, роман огромный, читать его не так просто. Но упускать очевидные вещи… Войне и противостоит любовь. Хотя и не скажешь, что ею движима история, как звёзды у Данте. Большинство моих героев влюблены.
– С одной стороны, вы реалист (были на войне, живёте в согласии с природой), с другой – в ваших произведениях достаточно много фантасмагории. Вы таким образом стремитесь сделать этот мир лучше?
– Фантастику я почему-то никогда не почитал, кроме книги «Ариэль» нашего земляка А.Р. Беляева. Но сейчас погружаюсь в фантастику по-настоящему. И началось всё с переписки со слепоглухим учёным, педагогом, писателем Александром Васильевичем Суворовым, умершим два года назад. Он был большим любителем сказок, фантастики братьев Стругацких, В.П. Крапивина. Вот с Крапивина, которого он превозносил, я и начал, увидев в одной из поездок в Смоленск его книгу на прилавке магазина; а ещё там был и наш земляк Айзек Азимов. Сейчас у меня закуплены на «Озоне» Беляев, К.Э. Циолковский. Впрочем, вопрос немного о другом, о фантасмагории… Это скорее предтеча фантастики. Поэтому и продолжу о фантастике. Фантастика даёт возможность ярче выявить нечто. Крупнее показать. Но всё-таки и о фантасмагории: это проистекает из самого мира. Мир загадочен, его невозможно научно объяснить и описать вполне. Мы даже не можем точно определить, что такое мысль. Слово? Некий импульс? Но с помощью мыслей, слов объясняем мир. Странно. У йогов, в шаманских практиках есть одно упражнение: представление своего скелета. Довольно забавное упражнение. Просто сидеть в позе лотоса или в какой там ещё удобно и воображать свой скелет, грудную клетку, сквозь которую гуляет ветерок, кисти, череп. Неизбежно возникает вопрос, а где же… где же… ну, всё остальное, душа там и вообще личность? Удалена вместе с мышцами, серым веществом? Или эта груда мышц в сторонке вообще не имеет никакого отношения ко мне? И костяк не имеет… Как хотите, а загадки… Что загадки? А вот мы и есть с вами загадки.
– История – одна из главных тем в вашем литературном творчестве, но, чтобы написать исторический роман, надо много знать. Откуда черпаете знания?
– Книги, книги. Для цикла «Лес трёх рек» я прочитал много трудов, прежде всего академика Рыбакова, Афанасьева, Проппа, Хомякова и других славянофилов… Перечислять можно долго. Для «Круга ветра» – книги по китайской, индийской, зороастрийской истории, философии, географии, живописи, религии; не упускал и музыку, индийские песнопения, раги, китайские и зороастрийские, их тоже можно сыскать.
– Вы используете много старинных слов. Это реальные слова или выдуманные вами?
– Все подлинные слова, они в словарях и справочниках. Любое слово можно проверить. Возможны некоторые небольшие разночтения. Вот, например, «олафа», что означает дар, награда; в иных источниках «алафа». Кстати, получилась такая ловушка. В одной программе НТВ, кажется, рассуждает парень о книгах из короткого списка премии, он не просто парень, а литературный вроде бы обозреватель. И рассказывает о книге «Родник Олафа» с таким видом, будто прочитал её. Но при этом ставит ударение на «О», варяжское, в общем. Хотя если бы он читал книгу, то явно понял бы, что слово не варяжское. Конечно, где именно ставилось ударение в древнерусской «олафе», кто знает. Но тем не менее я предпочитаю русское, как мне кажется, звучание этого слова: «олАфа».
– «Фрески города Гороухщи», «Родник Олафа», «По дороге в Вержавск», «Вокруг света» – произведения, посвящённые Смоленщине. Теперь вы житель Москвы. Что для вас Смоленск, Смоленщина?
– Знаете, как-то резануло ваше определение. Да, мы переехали к дочери, это было необходимо, полагая, что скоро вернёмся. Но цены растут, денег не прибавляется, я так вообще пенсионер без пенсии, не хватает скольких-то баллов. Так мы и стали «жителями Москвы»… А, впрочем, нет, это вы всё же хорошо определили – именно жители, но не москвичи. Я как был смолянин, так им и остался. Мы смотрим смоленские новости, обсуждаем новые строения, проблемы и так далее. Чего не скажешь о местных новостях – московских.
– Книгу «Вокруг света» вы писали сорок лет. В ней вы описываете места Смоленщины, связанные с именем А.Т. Твардовского. Что вас подвигло побывать именно в тех краях? Можно говорить, что Твардовский как-то повлиял на ваше творчество?
– Проводником нашим был смолянин Вовка Русецкий, хороший фотограф и мой лучший друг. У него корни в Долгомостье. Там уже рукой подать до хутора Загорье Твардовского. Всё и началось с подростковых походов по тем местам. Это и есть наша Местность, самая любимая земля на планете, обильная родниками, чабрецом, в августе – звёздами, песнями иволги и соловьёв. В юности и задумывалась эта книга. Ну вот я её и написал. А без Твардовского как же? Его стихи освещают тропинки Местности и строки книги.
– Почему книга об афганской войне получила название «Знак зверя» вместо обещанного сослуживцам «Запах пыли»?
– Первое название было «Заклинание против вепря», но в процессе редактирования главы, посвящённые Зороастру, бывавшему в Афганистане и даже, возможно, упокоившемуся в Балхе, на севере Афганистана, исчезли. Пришлось думать о другом названии. А оно и было в книге – в каком-то предложении это сочетание звучало: «знак» и «зверь». И от этого уже трудно было отказаться. Оно ярче, точнее обещанного ребятам названия. А «Заклинание вепря» всё-таки вернулось в зороастрийских главах уже нового последнего романа «Круг ветра».
– «Либгерик» создан как роман-впечатление о Корее. Как вы оказались в этой стране? Что особенно впечатлило?
– Это приз читательских симпатий премии «Ясная Поляна». В Сеуле необыкновенные деревянные дворцы средних веков и более позднего времени, средневековые врата. Мы были там вдвоём с моей Ниной, и нас тянет туда с тех пор. Чувствуешь себя на улочках Сеула героем какой-то… фантасмагории.
– Над чем сейчас работаете?
– А вот для новой книги и читаю сейчас фантастику. Это будет книга о герое, чьим прототипом станет поэт-анархист, биокосмист Александр Ярославский, расстрелянный на Соловках. Зачин у этой книги и подтекст и будет фантастическим. О Ярославском я написал как раз большую статью, так что, кому интересно, просматривайте толстые журналы.
– Бываете ли в Смоленске?
– Увы, очень редко.
Татьяна Самусёва
