Над селом стоял громкий народный плач…
Воспоминания учителя и директора Варваровщинской школы Кардымовского района Ульяны Евтуховны Петровой о первых днях войны
В минувшем мае я разбирала дома старые бабушкины вещи – и вдруг в коробках с альбомами нашла тонкую тетрадь, исписанную её аккуратным учительским почерком без помарок… Оказывается, бабушка писала воспоминания! Её нет в живых уже 15 лет, и тетрадь только сейчас, накануне Дня Победы, незадолго до 22 июня, Дня памяти и скорби, оказалась в моих руках. Случайность?.. Не думаю…
Воспоминания публикуются впервые. Авторский стиль сохранен.
1933 год: рождение под подсолнухами
«Этот год на Украине был очень жаркий. Казалось, солнце совсем не ложилось. Утро наступало рано, а солнце горело огнём. На полях посевы и трава ломались под ногами. Всё было одного жёлтого поблёкшего цвета, стояла страшная засуха. Люди вместе со священнослужителями выходили на поля, просили у Бога дождя, молились день и ночь, но только жаркие ветры полыхали на полях. Так мне рассказывала бабушка…
Вот в такой ненастный год я родилась. Но день моего рождения был святой, любимый народом праздник – 28 августа, Успение Богородицы. Праздник, связанный с изобилием. Убирали урожай, радовались его щедрым плодам. Отмечали праздник, пекли пироги. Но только не в этот год.
Народ голодал, умирал от голода. Матери было очень трудно рожать, она была слабая и родила меня в огороде, под подсолнухами. На ребёнка я не была похожа – маленький комочек худого тельца. Бабушка говорила: никто не думал, что я выживу. Кормить меня было нечем. Через полотняную тряпочку мне давали варёную тыкву и всё приглядывались: живая я или уже умерла. Все ждали неминуемого. Но время шло, и я, наоборот, стала набирать силу. Но так ростом потом и не вышла – оставалась тощей и на всю жизнь маленькой.
Менялся климат, вместе с теплом пришли дожди, плодородные земли Украины стали давать хорошие урожаи. Во дворе было большое по тем временам хозяйство: куры, утки, корова, свиньи. Но снова настигла беда – обложили налогами. В том числе налоги нужно было платить за деревья, кустарники и скотину. Детство было нерадостное. Но я была шустрая, всё время что-то добывала. То в сад чужой залезала, то в клубнику организовывала «походы», за что меня часто наказывали. За мной следила старшая сестра Рая – она была на два года старше. Высокая, красивая, спокойная.
Когда началась война, всё рухнуло
Отец и мать работали в колхозе, который был организован в 1932 году. Отец долго не хотел поступать в колхоз. Он был замкнут и угрюм. Основной хозяйкой в доме была мать. Весёлая, юморная, очень чистоплотная женщина – но строго следила за нами. Особенно больше всего попадало мне, так как мне хотелось быть «городской» и чтобы все дети на нашей улице меня слушались. Я их заводила в разные «дебри», когда их родители были на работе в поле. Детей было много, около двух десятков. Я их наказывала, но не била – ставила в «угол». Деревьев было много, так что расставляла к каждому дереву. Родители часто искали детей, а потом жаловались матери, чтоб наказывала меня. В углу комнаты стоял прутик из лозы – от него мне часто доставалось.
Мать, а её звали Мотя, красиво шила одежду. Люди несли материал, а она выполняла заказы. Машина швейная была у нас – ножная машинка «Зингер». Отец очень любил ходить на охоту, рыбалку. Весной рано уходил из дома на несколько дней и приносил дичь – в основном птицу, и корзину яиц дикой утки, чирка, чайки и так далее. Со своего хозяйства родители всё отдавали государству. Ходили люди от сельсовета и собирали дань.
Урожаи в 1941 году были очень хорошие. Как раз перед началом войны всем жителям деревни раздавали заработанное на трудодни – это была оплата. Денег не давали, а расчёт вели трудоднями: на каждый заработанный трудодень давали зерно пшеницы, ржи, гречихи, проса и других семян.
Урожай убирали в июне – августе. Помню, как к нашему двору подъехали телеги, запряжённые быками: они были доверху нагружены мешками с зерном. И когда фронт стал приближаться, было дано указание с райкома, как мне рассказывала бабушка, чтобы ничего не досталось немцам – всё надо прятать. И мы всё стали закапывать в саду. Но родители закапывали в основном ночью, жители все так делали. Так что я даже не знала, где всё было спрятано.
Украина в те годы жила очень богато, именно по направлению сельского хозяйства. Промышленность, я думаю, развивалась мало. Роскошные сады, плантации клубники, арбузов, помидоров и огурцов – всего было в достатке. А когда началась война, всё рухнуло…
22 июня 1941 года: Мы видели лица смеющихся пилотов
День был светлый и жаркий. Солнце взошло, казалось, совсем рано. Мы, дети, утром убежали на озеро, которое было расположено в конце огородов. Называлось оно – Горелое. Не глубокое, с очень тёплой водой. Мы все, дети, бросились в озеро гурьбой. Кто-то разделся, кто-то в платьицах. Трусишек ни у кого не было. Так азартно плескались, что не сразу увидели десятки самолётов, которые летели низко-низко.
Когда они приближались к нам, стоял мощный гул. Мы, дети, никогда не видели самолётов живьём – радовались, кричали, махали руками. Рядом с озером с двух сторон были поля убранной пшеницы, связанные и поставленные копны. Самолёты сразу направились на поля, и с них летели маленькие искорки. Мы не знали, что это трассирующие пули…
Когда немцы сделали новый залёт, они стали кружиться над озером. Так низко, что мы видели лица пилотов. Они были в шлемах и очках. Смеялись и стреляли по воде, где мы купались. Мы стали кричать и плакать, бросились с озера наутёк. Подружка Саша бежала и плакала: когда подняла платьице, я увидела, что по её тельцу бежит кровь. Мы все были страшно напуганы.
Поля вокруг горели. Когда примчались домой, мама плакала навзрыд. Она собирала сумку, заполняла её продуктами. Сказала: началась война. И мы проводили отца в сельсовет, где мужчин записывали на войну. Зрелище было очень тяжёлое. Шли молодые и старики, за своими отцами бежали дети, их сразу строили, сажали на машины и отправляли… Над селом стоял громкий народный плач...
Оккупация: «Рус, рус» – и автоматы на прицеле
Война сразу показала своё лицо. Немецкие самолёты летали как у себя дома. За 25 км от нашей деревни находился военный аэродром в городе Нежин. В тот же день немцы разбомбили этот аэродром. Односельчане страшно волновались: не знали, что будет, когда придут немцы, чего от них ждать.
И вот разнеслась весть, что немцы совсем близко, скоро будут в нашей деревне. Мы жили на окраине. Все вышли со дворов, глухо повязались платками – особенно молодые девушки. Нас, детей, тоже закутали в большие платки. Все стояли и смотрели, как большой полосой едут мотоциклисты с колясками, а в них сидят немцы с автоматами, держат всех под прицелом. Мне было восемь лет. Среди односельчан – малые дети да старики.
Подъехали и брезгливо начали нас осматривать. Незваные гости – выбритые, чистые, на одежде блестят пуговицы, сапоги начищенные. А мы все стоим как пленные. Они сказали: «Рус, рус» – и быстро расположились по подворьям. Сразу же стали выгонять людей из домов в сараи, отстреливали кур, свиней выводили и в них тоже стреляли. Во дворах стоял крик и визг. Фашисты прямо там разжигали костры, топили печки, брали всё, что им нужно, не спрашивая. На нас, селян, даже не смотрели.
На нашей улице и возле дома было много деревьев. Техника, которая приходила, становилась прямо под ними. И под нашими деревьями расположилась кухня. Мы, деревенские дети, никогда не видели папирос в коробочках с фольгой. Думали, что они действительно из золота. Лазили возле немецких машин, собирали «золото». Один немец на нас так страшно глянул, что мы очень быстро смылись.
Помню, что повара кухни звали Пауль. Он был высокий и, когда выпекал пироги, давал нам. Угощал. Показывал фото, на которых были его жена и дети. Он был добрый. Любил детей. Зато страшными и жестокими были мадьяры – их карательные отряды. У них была другая одежда, сами – высокие, злые.
Староста Кирилко и расстрелянный учитель
Отец мой в 1942 году попал в плен и пришёл зимой домой, но мы, дети, не знали, что он скрывается от немцев. Домой к нам часто наведывался староста деревни Кирилко: немцы искали отца, но уходили ни с чем.
Зима 1942–43 года на Украине была очень суровая. Снежный покров достигал уровня крыш. Морозы -30 градусов и ниже. Немцы выгоняли людей на расчистку снега на дорогах. В деревню наведывались мадьяры-каратели. Но основным организатором таких «мероприятий» был староста деревни. При этом любил покрасоваться своей немецкой формой. У Кирилко было четверо детей: три сына, дочь – все нашего возраста. Семья была бедная. Но во время войны староста ездил по деревням, убивал людей, грабил имущество. Вот и зажили они… Дети ходили разодетые, дочь в дорогой одежде. Обогащался на крови.
Во время войны я немного училась в школе (1941–42). Но уже в сорок втором стало не до занятий. У нас был учитель по фамилии Малафей. Однажды на урок пришёл Кирилко с немцами. Немцам он с гордостью показывал своих «умных» сыновей, ходили по классу, они смеялись, а мы сидели и тряслись от страха. С этого урока забрали нашего учителя и расстреляли за деревней.
Немцы охотились за партизанами. И вот в один зимний день, кажется, сорок второго года, карательный отряд вместе со старостой (а он выслеживал по всей деревне людей, неугодных ему) расстрелял семью Савченковых – троих детей, один в кроватке, совсем маленький. Была убита жена Ульяна, а муж Фёдор, коммунист-партизан, как раз тогда пришёл ночью домой к семье. Фашисты издевались над ним: босиком по 40-градусному морозу гнали на расстрел.
Вот такая была жизнь во время немецкой оккупации…
1943 год: долина смерти и мама, накрывшая собой сестрёнку
Уже в 1942 году немцы терпели поражение за поражением, угоняли людей в Германию, попутно грабя зерно, отправляя туда же. Сорок третий год стал временем поражения немцев на Украине, их армию нещадно гнали… В школе мы не учились, сидели со старшей сестрой дома. А в начале августа 1943 года родилась наша младшая сестрёнка Галя.
Немцы отступали – жестокие и злые. Они не хотели терять Украину, и в один день, 19 сентября 1943 года (в документах указана дата 13 сентября. – Прим. ред.), во время освобождения деревни, погибла вся моя семья… Шёл фронт. Деревня несколько раз переходила то к нашим, то к фашистам. Но победа была за нашими. О том, что в деревне будет большой бой, нас предупредил один из немцев (не все были палачами, среди них были и те, кто ненавидел войну). Мы покинули свои дома и ушли в безопасное место, чтобы спастись. Но смерть подстерегла людей на обратном пути к родным домам…
Немецкий снайпер, сидя на огромном вязе, беспощадными выстрелами уничтожал мирное население. То была долина смерти. Окровавленные тела детей и взрослых усеяли землю. Бежали раненые дети – и я вместе с ними. Неслась по улице, чувствуя, как нога раскалывается от боли. Мне досталось пять тяжёлых ран, но в горячке я бежала и бежала – на ту улицу, где люди прятались в погребах. Всё время оглядывалась, пытаясь выхватить взглядом маму с четырёхнедельной сестрёнкой на руках. В какой-то момент мама перестала двигаться, склонившись над крошечной Галей. Она погибла, накрыв её собой. Так мы осиротели – папа тоже был убит. Семьи соседей погибли полностью… Так началась моя нерадостная детская жизнь.
После освобождения. Марганцовка вместо ситро
Год тянулся очень медленно. Бабушка и дедушка жили далеко. Там ещё шла война. А нас, троих детей, выхаживали чужие люди: Галя – совсем крошка, раненая Рая и я… Родителей похоронили в одном гробу – не было досок, да и прилично одеть их было не во что. Все хорошие вещи взрослые закопали перед войной, пряча от немцев.
Поздней осенью сорок третьего приехала бабушка. Ещё везде шла война. Немецкие самолёты бросали бомбы, даже если видели одного советского солдата. Ночью люди завешивали окна одеялами, платками: ведь если немцы видели свет в каком-то одном окне – бросали бомбу.
С фронта в тыл на отдых приезжали воинские части. Приехали и в наше село. Бабушка сходила к начальству и попросила, чтобы у нас разместился военный госпиталь – можно было лечить внучек. Но помощь опоздала. Старшую сестру Раю до того отвезли в районную больницу, где она умерла от потери крови – врачи недосмотрели. Военврач с ординарцем Федей (я запомнила имя) нас лечил, вернее, меня. Пять ран. А я такая худая и маленькая, ходить не могла: три раны были в ногу, остальные – в спину и руку. Я запомнила лекарство – простая марганцовка. Яркая, красивая, напоминала мне напиток «ситро», но на вкус он был горек.
«Мы с Галей всего добивались сами»
В 12 лет я стала работать наравне со взрослыми. Помогала по дому, ходила в колхоз на работу. Бабушка Наталья Фокиевна, мать моего родного дяди Павла, научила нас доброте и труду. Я жала, косила, работала на молотилке, никак не хотела уступать в работе старшим – после войны такая помощь необходима была колхозу.
И вот мы – две военные сироты. Но никто никогда не оказал нам никакой помощи. Мы с Галей всего добивались сами. Решили стать учителями – в память о нашем учителе, застреленном фашистами. Я была очень энергичная, в один момент решала все вопросы, была хорошим организатором, обладала живым умом и чувством юмора. Училась хорошо. В 14 лет стала членом райкома комсомола. Выполняла различные поручения, ко мне прислушивались.
После окончания средней школы работала в школе пионервожатой и в то же время учителем географии в вечерней школе. Но почему-то этого не записали в трудовой книжке, а я проглядела. Для поступления необходим был стаж три года. Потом я поступила учиться во Львовский университет, так как по направлению райкома комсомола в Западной Украине на границе с Польшей работала более трёх лет пионервожатой. Это был 1952 год.
Когда в первый раз мне сказали «пани» – стало плохо. Учителей с Восточной Украины не любили. И только большая организаторская работа с детьми и населением, помощь военных пограничных застав облегчили нашу жизнь.
Мы выступали на разных смотрах и конкурсах. Я организовала большой хор, стали понемногу приходить родители. Но отношение к нам не менялось, и только когда наши геологи нашли уголь в той местности и стал строиться новый город Нововолынск, жизнь стала меняться. Завозили продукты, а до этого бабушка отправляла нам посылки с хлебом, килькой и салом. Город рос. Я стала преподавать биологию в одной из школ. В первые годы было трудно купить хлеб – так сильно нас ненавидело местное население. Открывались шахты, школы с русским языком, необходима была комсомольская работа, и я была внештатным комсоргом. А в это время процветали секты, мы их боялись. Но дети охотно вступали в пионеры и комсомол».
Постскриптум
В 1958 году Ульяна Евтуховна уехала с семьёй в Восточную Украину, на родину. Долго колесила по району: трудно было устроиться на работу в школу в своей деревне Красносельском – учителей было много. И только в 1959 году стала работать в своей родной школе сразу учителем начальных классов, потом учителем географии (это была её любимая школа, где бабушка окончила 7 классов). Здесь она создала музей боевой славы деревни. Всё было близкое, родное. Здесь в тот же год она родила сына Анатолия (моего отца). Её муж Владимир был русский, ему очень хотелось вернуться на родину в Смоленскую область. В 1964 году у неё родилась дочь Лариса, умерли дед и бабушка. Когда супруг уехал в Смоленск, в 1967 году бабушка уехала к нему в Россию.
Её жизнь на Смоленщине складывалась непросто. Одна эпоха сменяла другую. Но она преданно служила своей профессии и оставалась ей верна до последнего дня. После того как покинула пост директора горячо любимой ею школы в деревне Варваровщина Кардымовского округа, бабушка надолго не задержалась в этом мире. Её не стало в феврале 2011 года…
Воспоминания маленькой, но такой мужественной девочки-сироты об украинском военном детстве сегодня впервые увидят свет в «Смоленской газете».
Подготовила Инна ПЕТРОВА
Фото: из семейного архива Инны ПЕТРОВОЙ
