13 голосовых от Вагнера, или Пьеса для немеханической скрипки

На нескромный взгляд автора этой статьи, одной из самых редких жемчужин в короне прошедшего фестиваля «Смоленский ковчег» стала философская драма театра из Кирова под названием «Шоу Шарлотты». Премьера спектакля в Смоленске совпала с его реальной премьерой. По итогам десятого, юбилейного биеннале «ШШ» получила скромный продюсерский приз – «За интеллектуальный диалог с эпохами и их гениями».

Работа явно заслуживает намного большего. И, скорее всего, это бОльшее у работы отца и сына Лысовых ещё впереди. Тем временем их диалоги об искусстве настолько увлекли автора этих строк, что именно с одним из создателей постановки мне захотелось продолжить. Разговор с исполнителем роли Рихарда Вагнера Игорем ЛЫСОВЫМ уместился приблизительно в 13 голосовых сообщений и больше 13 тысяч печатных знаков. Если вообще возможно этот масштаб личности и эти смыслы в какие-либо знаки уместить…

Портрет Художника на фоне фестиваля

Наверняка вы уже знакомы с Игорем Лысовым – режиссёром, актёром, драматургом и театральным педагогом, который занимает должность худрука Кировского областного драматического театра имени С.М. Кирова с начала лета 2022 года. В театральном мире Игорь Владимирович известен тем, что относится к редкой категории жадно ищущих творцов – и как режиссёр, и как актёр. Он всегда вне шаблонов и не боится брать «неудобный» материал: в поисках ответов на свои вопросы о мироздании идёт на риск, даже если результат вызовет жёсткие споры. Это всегда «про интеллект», про то, что делает театр настоящим и живым. Ведь театр без интеллекта – просто описание бытовых историй и ситуаций. Развлечение, не более.

Пока многие постановщики предпочитают идти проторёнными тропами, снова и снова ставя знакомые всем пьесы, отец и сын Лысовы являют миру нечто провокационное, от чего загораются глаза интеллектуалов и, возможно, могут гаснуть глаза поклонников шоу. Но это не делает «Шоу Шарлотты» хуже – наоборот, оно становится глубже и притягательнее, как вода Венеции.

Трое – и Венеция

Итак, на сцене, среди сумрачной венецианской воды, улетающих птиц и призрачных теней, – трое. Великий композитор Рихард Вагнер (Игорь Лысов), не менее великий драматург Бернард Шоу (Платон Лысов) и прекрасная незнакомка (Елена Чугуй), сначала просто молчаливая тень в широкополой шляпе, мистический силуэт под старинными часами, которые ещё идут. Кто она? Об этом мы узнаем только во втором действии…

«Если отнестись к персонажам как к факту биографии реально существовавших великих людей (что не совсем верно), а не как к метафоре – то Вагнеру глубоко много лет. Шоу же, напротив, молод. Шарлотта, конечно, прекрасна в любом случае. Действие происходит в Венеции в то лето, когда город был поражён холерой и власти объявили карантин – пансионаты опустели…» – с этих слов начинается сама пьеса Игоря Лысова.

Действительно, вряд ли они когда-либо встречались – Вагнер и Шоу. И жену великого музыканта звали иначе – Козима, а не Шарлотта. Но режиссёр и актёры создают на сцене свою собственную реальность, и она становится даже более убедительной, чем то, о чём можно прочесть в трудах биографов.

Вагнер бросает в лицо Шоу довольно серьёзные обвинения: по его мнению, в пьесе «Клеопатра» тот слишком уж вольно и дерзко «освоил» его «Тангейзера». Плагиат? Шоу протестует.

Это и детектив, и драма, и притча, и печальная песнь о любви. Но именно в такой сложной вселенной смыслов каждый зритель может найти именно ту звезду, которая будет светить именно для него…

Я посвятил эту пьесу своему учителю

– Конечно, меня не очень интересовал сам факт плагиата, детективного начала пьесы, – признаётся Игорь Владимирович. – Я понимаю, что мне нужно было бы как-то интересно закрутить саму интригу, чтобы в итоге, когда кто-то кого-то обвиняет, герои вошли в дискуссию о самой возможности воровства идеи и о её сути вообще. Что такое замысел? Можно ли его своровать и будет ли это художественным преступлением? Присутствие постороннего, третьего в искусстве – существует оно или нет? Или это всё-таки мистика… Мне захотелось показать «кухню» внутреннего состояния художника в момент его творчества. И, поскольку сама драматургия диктует законы и жанры, я выбрал жанр детектива.

Я учился у многих выдающихся, может быть, самых выдающихся педагогов, которые жили в то время, когда я хотел учиться. Это и Товстоногов, и Васильев, Тадаши Сузуки в Японии – радикальный экспериментатор классического реалистического театра (азиатский Питер Брук, если можно так сказать). С моим учителем, Анатолием Васильевым, мы когда-то провели немало времени в диалогах и дискуссиях об искусстве… Так что эту пьесу я посвятил именно ему…

Новые каналы большой воды

...Во-вторых, мне хотелось оценить тот момент, когда меняется вода, в которой течёт то или иное искусство. Оно течёт долгие годы и, может быть, даже столетия. И вдруг меняется вода. Как вы понимаете, в сегодняшнее время не изменились художники, нет. Как были художники шикарные, одарённые, так были и ремесленнического уровня. А спектакли, которые вызывали в семидесятые годы восхищение, теперь вовсе не восхищают, что ли… Хотя меня, например, восхищать могут, потому что я воспитывался на тех постановках и по старой привычке люблю их. Но теперь техника игры другая: у современного актёра она намного хуже, чем была в прошлые годы. При этом скорость мышления стала намного быстрее. Изменился сам аспект воды, в которой течёт искусство…

Плохой спектакль – своровать нечего!

...Я всегда очень сочувствую всем, у кого крадут идеи. Потому что концепция дорогого стоит, очень дорогого! Один мой друг, режиссёр, однажды на премьере сказал как-то: «Плохой спектакль». Я говорю: «Почему ты так решил?» «Своровать нечего», – был ответ.

Конечно, каждый художник ищет, а литература наблюдает за поведением людей в реальности. Живопись наблюдает. Современные писатели подмечают ситуации, записывают их в блокнотик или себе на диктофон. Они крадут у реальности какую-то концепцию, идею, ситуацию для своих произведений. Мне хотелось бы, чтобы в театре было не так. Если для писателя источник сюжетов – реальная жизнь, то для художника театра, мне кажется, питательная «смесь» – это литература, живопись и музыка. Когда ты «воруешь» ситуацию из литературы, так, мне кажется, правильнее, чем «красть» из реальной жизни. В художественном смысле это вторично, потому что реальная жизнь принадлежит для анализа художнику-писателю, живописцу, может, даже музыканту. Но никак не театру. Потому что у писателя предмет его игры – это человек. У живописца тоже. Чувства, настроения и прочее. Они пользуются другими красками. Цветом, светом, линией. Писатель – мыслью, слогом, буквами, языком пользуется. А как быть в театре, если театр собирается ставить о человеке и пользуется самим же человеком? Тогда получается, что роль – это не художественный образ, а имитация реальности. Я этого всегда избегал…

Конфликты были железные

...Пострадал ли кто-либо из нас двоих, отца и сына, в работе над «Шоу Шарлотты»? Я скажу очень аккуратно и вокруг. Да, конфликты у нас были – на протяжении всего процесса. При этом, безусловно, мы хорошая семья, хотя бы даже отдельная её ячейка – отец и сын, у нас в этом смысле всё в порядке.

Платон когда-то учился у меня, потом во ВГИКе. Потом работал у меня же как актёр. Потом учился у Бориса Юхананова в «Мире 6» – это мастерская индивидуальной режиссуры. Сейчас окончил в ГИТИСе курс у Александра Галибина и Игоря Яцко (мои сокурсники). Сын прошёл громаднейшую школу. У него есть свой взгляд на творчество, на театр, отличный от моего. Я очень хотел бы делать так, как он сказал. Но не всегда получалось. Не по моей «бездарности», а по моему органичному воплощению понимания того, что он хочет как режиссёр. Так вот, моё понимание не такое, как он бы хотел. Поэтому конфликты у нас были железные, жёсткие. До боёв физических не доходило, но до ристалищ словесных, эмоциональных – да…

Театр больше, чем жизнь

...Если говорить о моих учителях, то, конечно, я больше ученик Васильева. Потому что наука, данная мне Георгием Товстоноговым, утеряна в колоссальнейшем учении Анатолия Васильева. У него я пробыл почти двадцать лет – и как студент, и как ассистент режиссёра, и как режиссёр, и как самостоятельный мастер своей лаборатории внутри этого театра, и, безусловно, как актёр. Данное мне Товстоноговым растворилось внутри этого учения и помогает подсознательно. Однажды Васильев сказал: «Театр больше, чем сама жизнь». Я тоже так считаю. Возможно, меня посчитают придурком, но в моём понимании театр больше, чем жизнь. В театре есть некий смысл, а в жизни, если ты не понимаешь провокации свободы выбора, смысла особого нет. Я ставлю театр выше – но не в духовном ключе, конечно. На Божественный замысел замахиваться не стоит: ведь это чудо, что существуем мы и наше сознание, личное сознание у каждого из нас.

Вы спросили, как мне работалось с Ежи Гротовским. Но было бы ошибкой считать меня человеком, который с ним работал. Он не взял меня, потому что я русский. Сказал: «Русских не беру, они слишком чувствительны и психологичны». Но я много трудился с его учеником, Рышардом Чесляком. Сузуки и Чесляк дали мне очень много. Во всяком случае, понимание «телесного» театрального монтажа. Когда движение ног, рук даёт возможность монтировать театральную игру на сцене как в кино: то крупный план, то общий, то средний, то отвлечение на совершенно другую историю. Руки, ноги, тело, всё туловище, как их «включать» на сцене – этому меня научили Сузуки и Чесляк…

Скрипка с порванными струнами

...В «Шоу Шарлотты» я играю на скрипке. Когда-то, в 1973 году, я окончил пятый класс детской музыкальной школы по классу скрипки. И больше не брал её в руки. Мне папа за окончание пятого класса подарил 25 рублей, и я купил боксёрские перчатки. Скрипка так и лежала без дела. Потом приехал домой, в тот дом, где прошло моё детство. И где-то на чердаке увидел этот инструмент. Взял его в руки – струны были порваны самим временем. И вдруг, по прошествии более пятидесяти лет, мне захотелось что-то восстановить, попробовать снова играть. Месяца два во время репетиций «Шоу Шарлотты» занимался скрипкой. Думаю, что это занятие буду продолжать дальше. Мне любопытно наблюдать за собой, как человек осваивает то, что ему, собственно, неизвестно. Никогда не было известно. Потому что когда я был ребёнком, я исполнял эти задания механически. Не помню, хорошо или плохо. Сейчас понимаю, насколько мир скрипача отличается от моего мира, насколько он богат и насколько огромен, равен миру актёра…

Позитивные отзывы – лестно, негативные – грустно, в итоге везде неправда

...Как я отношусь к критике? Никак. Совсем никак. До меня не доходит ничего такого, что могло бы встревожить, огорчить или заставить размышлять. Я не вижу такой критики, которую я бы жадно ухватил, – полноценного профессионального анализа. За всю свою жизнь я знаю только одного человека, который это умел делать, – мой друг, режиссёр, теоретик театра, кино и видео, писатель, поэт и педагог Борис Юхананов. Прошёл год, как его нет в живых. Обычно он приходил ко мне на спектакль, потом мы садились в маленький ресторанчик – обязательно тихий, с камерной обстановкой, – и Борис часа три или четыре рассказывал мне о спектакле. Единственный человек в моей жизни, который умел читать Письмо режиссёра. Несмотря на то что мы с ним одногодки и сорок лет дружили, в его размышлениях, критике, анализе я никогда не слышал каких-то предложений к моему спектаклю из ЕГО понимания Письма режиссёра. Он читал именно МОЁ. Я слышал от него слова и радостные, и грустные для меня. Всегда слушал и записывал с огромным удовольствием. Больше никогда и ни от кого не слышал какого-то хорошего, колоссальнейшего анализа того, что я сделал на сцене. Но, с другой стороны, я прекрасно понимаю и не жду, что кто-то, быстро просмотрев спектакль, сможет сказать о нём что-то новое, чего я не знаю. В основном все говорят о том, что им самим хотелось бы ещё увидеть.

Конечно, как любому человеку, мне интересно, что думают люди. За этим я иногда слежу. Но я не могу делать спектакль про то, что покажется лучше для каждого из зрителей. Отрицательных мнений не знаю, потому что закрыт от всего этого. Соцсетей не читаю. Позитивные отзывы – лестно, негативные – грустно, в итоге везде неправда. Но я хочу сказать: самая первая моя критика – первые пять секунд после окончания спектакля. Существует, возможно, негативная энергия даже в самом интеллигентном аплодисменте или вставании – я это чувствую. Вижу лица и понимаю, что именно сегодня произошло. Чувствую энергию, какая она – плюс или минус. Я немного разбираюсь в людях.

Что касается тематики спектаклей… Я хочу ставить спектакли о том, с чем не справится ни один институт. Кто может справиться с тем, что творилось внутри Анны Карениной? Я хочу про это ставить…

Смоленск, дзюдо и «грузинский» приём

...Когда-то я занимался спортом на профессиональном уровне и в Смоленске впервые оказался, когда приехал сюда на чемпионат России по дзюдо. Но из той поездки мало что помню, потому что тогда я был совсем юным и в основном всё своё время посвящал тренировкам.

Так что с вашим городом меня особенно ничего не связывает, кроме восхищения театром и его художественным руководителем Михаилом Бехтеревым, который в этом году принял меня здесь с почти грузинской душевной щедростью.

Правда, во время приезда на «Смоленский ковчег» не было времени близко познакомиться с городом. Я немного рассмотрел его в мае, когда мы приезжали к вам с гастролями и привозили свою «Пиковую даму». Именно тогда я и познакомился с Михаилом Валерьевичем. Мы подружились, ели пиццу, вкуснее которой я не пробовал даже в Италии, и он предложил нам приехать на осенний фестиваль. Сам город в тот майский день был дождливым, но мне безумно понравилось всё в радиусе одного километра вокруг театра…

Если не я, то кто?

...Вы спросили о репертуарной политике нашего кировского театра… Это очень серьёзный, философский аспект его развития. Четыре года назад я пришёл в кировский театр вместе с Константином Зайнулиным, его директором, и с тех пор мы рука об руку занимались построением репертуара, наполнением его смыслов. Я, конечно, хотел, чтобы у каждого актёра в театре была своя сверхглавная роль, чтобы каждый в своём сердце берёг театр. А потом чтобы следующая роль у него была, например, маленькая-маленькая и играл бы он её с гордостью – ведь завтра будет его ЛИЧНЫЙ спектакль.

Мне очень жаль новое поколение, которое незнакомо с выдающейся литературой. Не только отечественной, но и мировой. Сколько у меня есть времени, я хотел бы эти темы поднимать точно так, как их поднимали в то время, когда эта литература была в расцвете, ещё не став классикой. Если я не поставлю в Кирове «Анну Каренину», Чехова, Достоевского – кто это сделает? Да, Достоевского ставят, но его настолько урбанизируют под сегодняшнее время, что от литературы, от знаменитого психоанализа его действующих лиц ничего не остаётся. Это совсем не Достоевский – это просто сюжет Достоевского. Очень большая разница.

Второй аспект моего видения репертуара заключается в том, что я, наверное, не умею ставить на определённые темы. Меня всегда восхищали или удивляли режиссёры, которые могли поставить драматурга А и тут же взяться за драматурга Б. Иногда я с восхищением и даже с приглядкой смотрю на такие работы и думаю: как это возможно – играть на двух противоположных инструментах? Виртуозность или поверхностность?

Но я всегда ищу и приглашаю режиссёров, которым удаётся поставить тот или иной материал, который не удаётся поставить мне. Конечно, хотелось бы избежать тем из репертуара РЕН ТВ и ТНТ, потому что они их делают за другие деньги и очень качественно – какие-то смешные попсовые вещи. Театр не приспособлен к подобному: у него нет ни средств, ни актёрских ресурсов для таких «масштабов». Ведь актёр, который играет серьёзные драматические роли, не способен качественно сыграть ерунду. По той простой причине, что он будет туда что-то особенное, своё вкладывать. А если не будет – получится настоящая вульгарная попса. Во многих театрах я вижу огромное количество таких спектаклей…

Фото: предоставлено Игорем ЛЫСОВЫМ

Инна Петрова